Дождь не прекращался. Заполняя каждую ямку в земле, он смешивался с кровью, прилипал комьями чавкающей грязи к сапогам, черной сажей пачкал солдатские лица. В этом дожде не было ни тепла, ни продолжения жизни, он падал на выжженную землю кисти Босха, он падал в широко разинутую пасть вечно голодной суки-войны, но и она не могла им напиться.
Вчера, сегодня, завтра – все дни слились воедино. В монотонном шуме дождя, разрываемом треском пулеметных очередей и человеческими криками, страшнее звериных, небо смешалось с землей, а праведники с безбожниками. Прошлое стало сном, будущее обрядилось надеждой, и только настоящего можно было коснуться рукой, рискнув никогда не отмыться от адовой копоти. Коснуться, чтобы выжить, потому что даже в аду хочется жить. Ещё хотя бы чуть-чуть.

Машина шла уверено, хорошая машина, она была третьей за его первую войну. Коробочку, на которой он въехал в город в самом начале, сожгли через две недели. В тот день, такой же дождливый, как и сегодняшний, они вышибали снайперов из высоток и недоглядели - вражеский снаряд угодил танку прямо под погон, и он загорелся. Тогда чудом удалось выбраться живым; ему удалось, а Серёге – нет. Потом врачи поставили контузию, хотели отправить домой, а он остался. Они с Серёгой на выпуске рядом стояли. Из спичечных коробков монеты в небо подбрасывали, а загорелая белозубая детвора их собирала, на игровые автоматы, наверное, или на что там ещё детям деньги нужны. В следующем году они с Серёгой вместе вызвались на войну. Сами. А врачи домой говорят. Ничего они не понимают. Потом, когда кончится война, когда кончится этот треклятый дождь, можно будет домой, но не сейчас. Сейчас еще рано.

Второй танк подбили позавчера, во время штурма. Его даже получилось потушить, вернуться и сменить на новый. Ребята сказали – «родился в рубашке…» Они все здесь родились в рубашках, рубашках и броне, раз до сих пор живы.

Сегодня, как уже много раз до, предстояло выбить двух баб-снайперов из девятиэтажки. Баб, потому что бьют по причинному месту. Снайперов, потому что бьют метко. Бляди. До войны он не знал, что женщины могут быть такими жестокими, а теперь они и их смерть, – его работа. Работа, которую надо выполнять чётко, без секунды раздумий, и горечи сожалений, ведь там, за спиной ждут совсем еще пацаны, которые тоже собирали монеты на чужих выпусках, а теперь с автоматом в руках тонут в этой грязи, захлёбываются собственной кровью, но не перестают надеяться, что поживут еще чуть-чуть. Пусть даже в аду.

К уже привычным пулеметным очередям и человеческим крикам прибавился пушечный залп, один, другой, ещё и ещё, а потом всё стихло. Работа была сделана, только дождь всё бил по крышке люка, и пацанам опять нужно было идти вперёд. Он вылез на броню и закурил, теперь было можно. Захотелось увидеть жену и детей, ненадолго, объяснить им, что он пока не может приехать домой. Не может из-за Серёги, не может, потому что это их страна, не может, потому что если сдастся сейчас, пламя войны заполыхает повсюду. Они бы его поняли, обязательно поняли. А он вернётся, и снова будет солнце, и смеющаяся детвора. Надо только потерпеть.
Табачный дым еще согревал легкие, когда крышка люка захлопнулась, и танк двинулся дальше. В этом краю он был высшей и единственной справедливостью – смертью одним, жизнью другим. Это только дождь беспристрастен. Даже в аду.

Добро пожаловать, это только начало.
Он вскочил с открытым ртом, глотая воздух, словно безмозглая рыбешка, выброшенная забавы ради на берег. Такой умный, такой сильный... когда-то тогда, а сейчас - бесхребетный малек в почти прозрачном сачке. "Почти" - всегда самое обидное. Как конфета, неожиданно выпавшая в карманную дырку, но так и не застрявшая в носке.

Он вскочил с открытым ртом, но кричать уже было незачем. Незачем и некому - идеалы исчезли, надежды исчерпаны. Ради того, что прописано слабой рукой в универсальных романах для регулярной терапии. Из-за повседневного "как у всех", по слогам спасительного "это не моя вина".

Добро пожаловать, выхода нет. А нам плевать, мы шагаем по тропе дураков, (без)умнее всех и ради вас. Мы продолжаем любить.

P.S: Это всё о ней. Быть может, у кого-то, несбывшейся.

В мягком июльском воздухе её уходящая фигура начала искажаться: сначала оплавилась восковой свечой, а потом и вовсе исчезла. «Оплавилась восковой свечой…», он еще раз попробовал эту мысль на вкус, солоноватый, с нотами дорожной пыли и церковной скорби. Попробовал, и решил больше не возвращаться к мыслям о ней, потому что думать было больно, а плакать стыдно. Плакать всегда стыдно, но иногда по-другому никак. Он это знал, но отчего-то совсем не хотел мириться с непокорным «никак», и все пытался отыскать заветное «по-другому», будто чувствовал, что если не заплачет сейчас, то не заплачет уже никогда. О ней. Только вот не думать пока не получалось.
Как-то в детстве ему попалась книга, главный герой которой, в минуты отчаянья прислушивался к сердцу, находившему спасение посреди любых невзгод. И пусть, совсем не было желания признаваться в собственном отчаянье, и пусть, никогда раньше не приходилось слушать сердце, но плакать не хотелось, а попытка, как известно, не пытка, и он начал слушать.
Казалось, раненое сердце надрывно выстукивает ломаный ритм, а он испуганным зверем, неловко танцует свой последний брачный танец, в последний раз и из последних сил. Для себя, не для кого кроме... И плакать хотелось все также, но зверь не умеет лить слезы, даже по себе, тем более по себе, - только рычать. Оставалось танцевать в полушаге от края, под тяжестью суки-тишины, что бы обессилев разорвать её одутловатое брюхо об острые края предсмертного рева, и сделать оставшийся полушаг. Последний там и первый здесь, среди небесных троп, по пятам звездной стаи.

Ты мое теплое легкое дыхание. То самое, которое хочется как можно дольше сохранить в рукавицах, согревая озябшие пальцы посреди зимней стужи. Ты мое теплое легкое дыхание, которое солдат прячет за пазухой, чтобы дышать только им когда совсем невмоготу. Теплое легкое дыхание, из-за которого выжившие смеются сквозь слезы, жадно комкают пальцами землю и чувствуют, чувствуют... Ты мое теплое легкое дыхание, я тебя нашел.

- Ромеро! Ромеро, ты слышишь меня! Я остановлю бой... Ромеро?
Что это течет по моей скуле, неужели я заплакал? Нет, только кровь. Этот русский рассадил мне бровь, а я и не почувствовал. Сегодня не почувствовал, зато завтра… Стой, не думай о завтра, ты же не из тех, кто позволяет себе проигрывать из-за таких мыслей.
Как странно смотрит тренер, тоже думает, что я сдамся. Наверное, когда-нибудь это придется сделать, но только не сегодня.
- Ромеро!
- Нет, тренер. Я буду драться.
- Симонс, быстрее! – взгляд его снова стал нормальным, старый Пит-Буль. Так его дразнят парни и зала. И, правда, похож.
Мистер Симонс, хороший врач, и соплей разводит даже меньше чем тренер, оно и понятно: пациентов у врачей гораздо больше, чем их у нас. Если над каждым будешь причитать, вскоре окажется, что помощь нужно оказывать уже тебе. А Симонсу помощь не нужна. Вот он уверенными движениями стирает кровь с моего лица и выбрасывает ватные тампоны в корзину, еще один прикладывает к рассечению, чтобы ненадолго остановить кровь. Ненадолго, это до следующего удара. Хоть что-то. Прикладывает лед и напоследок смазывает здоровую бровь, вазелином. Как раз вовремя – рефери уже подает сигнал.
Перчатки весят всего десять унций, а руки все равно норовят опуститься вниз. Будь ты проклята, сила тяжести. Хотя, ты действуешь и на него. Русский устал. Не лезет на рожон, верно, решил, что уже выиграл бой и теперь хочет потянуть время. Он выиграл, я проиграл, так получается? Не надейся, я не проигрываю.
Опять в бровь. Из-за крови ни черта не вижу левым глазом. Плевать, все равно не сдамся. Поджарый уличный пес, загнанный в угол, но не падающий на спину.
Видела бы она меня сейчас. Впрочем, не нужно ей на это смотреть. Лучше, завтра…
Опять о завтра, его не существует, сейчас есть только сегодня, и сегодня тебе нельзя упасть. Боковой! Ну же, нырни под удар. Ага, провалился! Как тебе это? Думал, что я сдался. Эй, опять отступаешь, все сохраняешь дистанцию, надеясь так удержать победу в своих руках. Что ж, тогда ближе подойду я. Мне ведь тоже нужна победа, она всем нужна. Вопрос всегда лишь в цене.
Этот русский хорош. Даже больше чем хорош – расчетлив и хладнокровен. Говорят, мне как раз этого и не хватает. Зато упрямства в избытке. Мне бы у него поучиться. Но поучиться, не значит проиграть, так что стой. Стой, Ромеро!
Целая вечность прошла - в последнем раунде так бывает, скажет любой боец. А еще, рассмеявшись, добавит, что каждая вечность рано или поздно подходит к концу, значит и эта подойдет. Давай, старина Ромеро, ты можешь, догони его своей двойкой. Догони, когда в следующий раз он снова попытается разорвать дистанцию. Сделай то, что задумал еще в третьем раунде, да решил придержать козырным тузом в рукаве. Ну! Сейчас! Давай! Я достал тебя, русский! Достал! Только ты не собираешься падать, верно? Да, ты тоже не из тех, кто падает. Такой же, как я. Смотри, рефери поднял руки – сигнал к окончанию нашей вечности. Смешно, вечность иссякла, а мы все также стоим на ногах.

- Я победил, Тренер?
- Судьи объявили ничью.
- Значит, я победил.
- Да, – улыбнулся Пит-Буль.

Видела бы она меня сейчас… Впрочем, ей это ни к чему. А завтра. Завтра её увижу я.